Когда российские пропагандисты и «историки» начинают истерично объяснять Казахстану, какую историю ему можно изучать, а какую опасно, это значит лишь одно: попали в больное место. История, в отличие от телевизора, не поддаётся дистанционному управлению. И чем громче крики из Москвы, тем очевиднее – речь идёт вовсе не об академическом споре, а о страхе. Страхе перед правдой.
Разговоры о коллективизации, Ашаршылыке и уничтожении казахской интеллигенции выбивают из-под ног один из ключевых мифов постсоветской России – миф о «добром и эффективном» советском центре. Поэтому задача проста: либо запретить, либо дискредитировать, либо запугать. В ход идёт всё сразу. Но именно язык угроз самый надёжный способ окончательно испортить отношения с Казахстаном. Общественное мнение в республике и без того крайне скептично настроено по отношению к России, а регулярные нападки лишь усиливают антипатию и недоверие.
Очередным рупором этой риторики стал российский политолог и «историк» Дмитрий Верхотуров, персонаж, регулярно мелькающий в эфире государственных каналов. Сам факт его востребованности уже многое говорит о качестве дискуссии. Поводом для очередного словесного выброса стала тема Ашаршылыка – массового голода 1930–1933 годов, который для казахов не абстрактная «сложная страница», а национальная катастрофа.
В одном из интервью, разлетевшемся по соцсетям, Верхотуров без особых церемоний пригрозил Казахстану «украинским сценарием». Логика предельно цинична: если будете говорить о голодоморе, то потеряете государственность; если начнёте называть вещи своими именами, то получите войну. По версии политолога, обсуждение трагедии якобы открывает дорогу «враждебным России элитам», а дальше уже майдан, конфликт и неизбежный крах, потому что Казахстан, цитата: «слишком слаб и маленький».
Это уже не намёки и не «аналитика». Это прямое политическое запугивание с телевизионной интонацией. Причём с особым акцентом на пример Украины: мол, посмотрите, что с ней стало, и сделайте выводы. Вывод, как легко догадаться, один – молчите и благодарите.
Но Верхотуров идёт ещё дальше – туда, где даже оголтелая российская пропаганда обычно делает вид, что тормозит. Он открыто рассуждает о том, что в случае конфликта насилие против казахов будет применяться «охотнее и жёстче», чем против украинцев. Украинцы, по его словам, «почти свои», а казахи «подальше». Простая, как грабля, логика: чем дальше от «русского мира», тем меньше жалости. Это уже не исторический спор, а откровенное ранжирование народов по степени допустимости насилия.
И всё это произносит человек, написавший книгу с говорящим названием «Казахский геноцид, которого не было». В ней Верхотуров последовательно отрицает масштаб Ашаршылыка, ставит под сомнение цифры погибших и сводит ответственность советской власти к «ошибкам управления». Виноват кто угодно – климат, кочевой уклад, «объективные трудности», но только не центр. Любая попытка дать трагедии политико-правовую оценку автоматически объявляется «западным империализмом» и антироссийской акцией.
Проблема в том, что факты упрямее телевизора. По оценкам профессиональных историков, в результате голода 1930–1933 годов в Казахстане погибло от двух до трёх миллионов человек, почти все этнические казахи. Народ потерял больше половины своей численности: с примерно шести миллионов в середине 1920‑х до около 2,3 миллиона к концу 1930‑х. Причины хорошо задокументированы: насильственное изъятие скота, разрушение традиционного уклада, принудительное оседание кочевников и репрессивная политика советского центра. Никакой мистики, никакой «стихии».
В Казахстане память об этой трагедии давно вышла за рамки частной боли. 31 мая отмечается День памяти жертв политических репрессий и голода, установлены мемориалы, работают комиссии, открываются архивы, возвращаются имена. И при этом казахстанские власти годами избегали слова «геноцид», осторожно лавируя, чтобы не портить отношения с Москвой. То есть делали ровно то, что, по идее, должно было устроить «партнёров».
Не устроило.
Реакция на заявления Верхотурова в казахстанском обществе была резкой и предсказуемой. Эксперты прямо говорят о провокации: отрицание преступлений прошлого плюс нормализация насилия в будущем. Это не случайный набор тезисов, а цельная логика давления. Сначала вам объясняют, что трагедии не было. Потом, что говорить о ней опасно. А затем, что если вы всё-таки продолжите, ответственность за последствия будет на вас.
На фоне войны против Украины тема исторической памяти в Казахстане становится всё более чувствительной. Архивы до конца не рассекречены, страх называть вещи своими именами – наследие советской эпохи – никуда не делся. Активисты и учёные годами требуют дать Ашаршылыку чёткую политическую и правовую оценку. И каждый такой шаг вызывает у Москвы нервный тик.
Показательная деталь – история с заменой таблички у мемориала жертвам той трагедии в Астане. Более жёсткий и нагруженный ответственностью термин «Голодором» уступил место нейтральному слову (Голод), которое снимает вопрос о виновниках, трагедию превращает в абстракцию, а память в компромисс. Формальное объяснение «обеспечение двуязычия», настоящее же всё то же нежелание раздражать соседа.
Российская реакция на Ашаршылык болезненна именно потому, что ответственность очевидна. Это была политика советского центра, правопреемницей которого Россия себя считает. И чем настойчивее казахстанское общество пытается разобраться в собственном прошлом, тем агрессивнее становятся голоса тех, кто хочет это прошлое обнулить. Или объявить «выдумкой».
Запугивание, пожалуй, самый худший из возможных инструментов. Оно не заставляет забыть, а, наоборот, подталкивает копать глубже. Оно не укрепляет влияние, а ускоряет отчуждение. И каждый новый верхотуров, каждый телевизионный крик в духе соловьёвых и прочих симоньян работает ровно на этот результат: отталкивает, озлобляет и окончательно разрушает иллюзию «общего прошлого», за которое так цепляются в Москве.
Историю нельзя запретить. Её можно либо честно осмыслить, либо снова и снова пугать соседей войной. Судя по всему, выбор уже сделан. И последствия этого выбора Россия ещё будет долго расхлёбывать.
Қайрат Қайкенұлы, «D»
