Терпимое и спокойное отношение президента Касым-Жомарта Токаева к регулярным контактам Нурсултана Назарбаева с Владимиром Путиным, а теперь и с Мирзиёевым и другими, не является ни проявлением личной лояльности, ни признаком скрытого двоевластия. Это результат рационального совпадения глубинных национальных интересов Казахстана, прежде всего в вопросе управления отношениями с Россией в условиях тектонического распада старого постсоветского порядка.
В этом смысле Назарбаев выступает как инструмент стабилизации перехода. Потому что Назарбаев сегодня не является политическим актором в классическом смысле. Он не влияет на кадровые решения, не формирует повестку и не обладает институциональной властью. Однако он сохраняет уникальный статус персонального доверия в глазах Кремля — тот статус, который невоспроизводим и не может быть унаследован.
В этом качестве Назарбаев выполняет функцию неформального канала коммуникации, амортизатора недоверия и одновременно символа преемственности, а не разрыва.
Для Москвы он, наверное, последний «свой» собеседник из Центральной Азии, не ассоциирующийся ни с тюркской субъектностью, ни с построссийским будущим региона или альтернативным цивилизационным проектом. Это делает его безопасным.
Видимо, поэтому Токаев не закрывает этот канал, потому что для Токаева Назарбаев не представляет политической угрозы, но представляет определённую дипломатическую ценность. Ведь его контакты с Путиным снимают избыточную тревожность Кремля, позволяют проговаривать чувствительные темы вне протокола. И это даёт Астане пространство для манёвра без формальных обязательств. Токаев как дипломат это понимает. Потому что запретить Назарбаеву встречи с иностранными лидерами значит продемонстрировать Москве элитный раскол и разрушить канал «без ответственности». Это же может ускорить политизацию каждого шага Казахстана в глазах России.
Более того, Токаев сознательно этого не делает, игнорируя требования отдельных депутатов Мажилиса, поскольку внешняя политика в условиях геополитического давления не может формироваться в логике лишь публичного символизма.
Их общее понимание национальных интересов (Токаева и Назарбаева) объединяет не прошлое и не личные отношения, а одинаковое понимание уязвимости Казахстана. Оба исходят из того, что география не отменяется декларациями и резкий разрыв с Россией опасен. И конфронтация не усиливает суверенитет, а подрывает его.
Отсюда их совпадение в ключевом пункте — Казахстан должен выходить из старой орбиты эволюционно, не становясь полем столкновения.
Это не идеология и не компромисс с совестью, это холодный геополитический реализм.
При этом важно зафиксировать, что Назарбаев и Токаев действуют в разных временных логиках.
Назарбаев удерживает остатки старого порядка, работает персонально и ориентирован на прошлую архитектуру отношений. Токаев же выстраивает институциональный суверенитет, усиливает многовекторность в мультилатерализм и готовит страну к построссийской фазе региона. Поэтому их интересы не конфликтуют именно потому, что они разведены по функциям: один смягчает уход, другой проектирует будущее.
При всей осторожности Казахстан под руководством Токаева уже чётко обозначает границы допустимого, подавая ясные сигналы Москве. Это отказ признавать квазигосударственные образования с акцентом на международное право. Это системное укрепление связей с Китаем, Турцией, ЕС и США, развитие транзитной и логистической автономии. И институционализация тюркского сотрудничества без антироссийской риторики.
Это такие сигналы «без шума», но они хорошо читаются, и Москва видит, что Казахстан не враждебен, но и не вассален, не провоцирует, но и не замораживает будущее развитие.
Конечно, негласный баланс Назарбаев/Токаев не вечен. Он завершится по причинам физического и биографического фактора Назарбаева, дальнейшей деградации российской псевдоинституциональной рациональности и перехода Центральной Азии в фазу самостоятельной субъектности. После этого неформальные персональные каналы исчезнут, и Россия может стать более подозрительной, а дипломатия более жёсткой и прямолинейной, если не найдутся иные, более веские основания для сохранения статус-кво. Именно поэтому Токаев использует оставшееся время, а не разрушает этот неформальный канал из символических соображений.
Таким образом, Назарбаев удерживает прошлое от взрыва, Токаев же выводит Казахстан в будущее. Они оба понимают, что суверенитет выживает не в крике, а в управляемом переходе. Это и есть глубинный национальный интерес, который они, каждый по-своему, обслуживают. Потому что недоверие Москвы к Токаеву в первый период было реальным, и причины были понятны. Ибо Токаев — не из системы «личных договорённостей». Он дипломат, а не аппаратчик имперского типа. Он ориентирован на международное право и демонстративно дистанцируется от неофициальщины и закулисных сделок.
Для Кремля это означало, что Казахстан уходит из зоны автоматической лояльности.
Назарбаев это понял раньше и лучше всех, потому что он мыслит не институциями, а психологией власти. И его ход — это не защищать Токаева напрямую, а снять тревожность среды, озабоченность пересмотра отношений со стороны России.
Гениальность хода Назарбаева в том, что он не стал адвокатом Токаева, не стал переводчиком его политики и не стал навязывать Кремлю новую реальность. Он сделал тоньше: он оставил Москве «знакомый интерфейс», через который та могла адаптироваться к новой фигуре.
Формула была простой — «Казахстан меняется, но не враждебно. Прошлые гарантии не отменены, и переход управляем».
Это и есть амортизация транзита власти — редкое умение, присущее редким политикам.
И я рассматриваю эти шаги Назарбаева как шаги по устранению последствий его собственного долгого правления.
Ведь Назарбаев прекрасно понимает, что его 30-летнее правление создало избыточную персонализацию власти, когда система зависела от него больше, чем следовало. И резкий уход мог привести к внешнему давлению и внутренней нестабильности (как раз на это обращают внимание при анализе причин Кантара).
Поэтому он делает то, что редко делают автократы-долгожители, — он сам частично демонтирует свою тень, но не через покаяние, а через перевод её в неформальный контур. Он перестаёт быть центром власти и становится буфером последствий своей же эпохи, амортизатором собственной вины, в которой, конечно, не признаётся.
И его экономическая активность в России, экономическая выгода — это не побочный эффект, а часть его сделки с самим собой, с Путиным и с Новым Казахстаном. И тут не стоит быть наивными. Да, Назарбаев конвертирует политический капитал в экономический, он страхует активы и закрепляет позиции семьи и клана. Но принципиально важно другое — он делает это не за счёт государства, а за счёт собственного остаточного политического ресурса. То есть он не блокирует реформы Токаева, не вмешивается во внутреннюю политику и не требует институциональных гарантий. И даже, похоже, не обижается на лишение его статуса Елбасы. Он просто монетизирует свою биографию и делает это вне казахской политики. С точки зрения realpolitik — это чистая сделка, а не попытка узурпации власти.
И это именно инновация, а не хитрость.
Инновация здесь в трёх вещах. Во-первых, в разведении ответственности, когда Назарбаев берёт на себя психологическую разгрузку от транзита, от двоевластия, освобождая действующего президента от лишних рисков. Во-вторых, это создание второго контура доверия через неофициальную политику, без подрыва первой, официальной. В‑третьих, это отказ от реванша, потому что он не возвращается в политику, а работает вокруг неё. В постсоветском пространстве это почти беспрецедентно.
И если назвать вещи своими именами, то Назарбаев понял, что его главная историческая миссия после ухода — не удержать власть, а не дать ей обрушиться в стране и на страну, которую, по выражению Путина, он и создал. Таким образом, он компенсировал недоверие Кремля к Токаеву и старается смягчить последствия собственной эпохи. Он выводит свой клан из политики в экономику и тем самым освобождает пространство для нового Казахстана.
Но это не альтруизм. Это высший уровень политического эгоизма, который (редкий случай) совпал с национальным интересом.
Именно поэтому эта схема работает. И казахская модель также оказалась редким исключением.
Потому что политические транзиты в Центральной Азии почти всегда ломались об одну и ту же проблему, когда уход лидера уничтожал не только персональную власть, но и систему внешних гарантий, на которых держалась устойчивость государства. В этом контексте поведение Нурсултана Назарбаева после формального ухода с поста президента представляет собой нетипичную и потому стратегически значимую инновацию.
Можно вспомнить, например, типовые ошибки транзита в регионе.
Так, Узбекистан в эпоху Каримова характеризовался отсутствием подготовленного неформального контура, обрывом персональных каналов с Москвой и соседями. И после смерти лидера возник резкий вакуум доверия. В результате Мирзиёев был вынужден с нуля выстраивать региональные отношения, тратя первые годы не на реформы, а на восстановление доверия элит.
В Кыргызстане также происходила хроническая сменяемость элит без контуров преемственности, и каждый раз происходила персонализация власти без персональной ответственности после ухода.
Поэтому каждый транзит в Кыргызстане приводил к региональной турбулентности, росту внешнего влияния и падению суверенности.
В Туркменистане также была осуществлена попытка полной сакрализации преемника и зачистки памяти о предшественнике. В результате — иллюзия стабильности, но при этом полная зависимость от внешних гарантов и отсутствие гибкости.
Наконец, в Таджикистане потенциальный сценарий может спровоцировать ставку на наследственную модель при отсутствии независимого буферного актора. В итоге любой кризис персонального правления будет равен кризису всей архитектуры безопасности.
Назарбаев же сделал то, чего никто не ожидал и никогда не делал. Он не уничтожил свою тень, но и не позволил ей стать политической угрозой.
Ключевыми элементами этой операции стало сохранение персональных каналов с Россией и лидерами ЦА (Мирзиёевым, например), добровольный отказ от публичной субъектности и перевод влияния из институционального в психологический и дипломатический контур. Итогом стала конвертация власти в экономический капитал вне государства. Это редчайшая форма управляемого постлидерского присутствия.
Формально, конечно, Токаев мог бы запретить контакты Назарбаева, политически его изолировать и полностью «обнулить» его эпоху. Но он этого не делает по трём рациональным причинам. Он понимает цену резкого разрыва, потому что для Москвы разрушение неформального канала означало бы рост подозрительности, нагнетание угрожаемости, поиск альтернативных рычагов давления и усиление вмешательства в регион. Токаев предпочитает не будить имперские инстинкты без необходимости, потому что Назарбаев не мешает его стратегии. Он не влияет на кадровую политику, не блокирует реформы и не формирует альтернативную легитимность. То есть не создаёт двоевластия как ключевого страха любого транзита, потому что позволил двоевластию уйти в прошлое.
Токаев выигрывает время, пока Назарбаев амортизирует переход, удерживает старые каналы и снижает внешнюю тревожность. Токаев институционализирует суверенитет, ещё больше диверсифицирует внешнюю политику и готовит Казахстан к построссийской региональной фазе.
Поэтому это именно инновация, а не случайность, и в политической теории почти нет примеров, когда прежний лидер осознанно работает против или за смягчение последствий собственного правления. Когда он делает это без публичного конфликта с преемником и при этом извлекает личную выгоду, не разрушая государство. Поэтому Назарбаев фактически изобрёл постлидерскую компенсационную модель для стран с высокой внешней уязвимостью. Как он изобрёл полевую модель казахской многовекторности и модель либеральной автократии — симбиоза сильной президентской власти (монополия на стратегические решения, персонализация политической системы), экономического либерализма (открытость к иностранным инвестициям, рыночные механизмы, приватизация) и международного плюрализма (многовекторность, участие в глобальных институтах, баланс внешних игроков). И его нынешняя инновация — это поздний, но интеллектуально зрелый ход.
И если в большинстве стран ЦА уход лидера означал вакуум и далее турбулентность, то в Казахстане уход прежнего лидера стал буфером, поддерживающим управляемый переход. Именно поэтому модель Назарбаева нельзя просто взять и механически копировать — её будут изучать и заимствовать концептуально.
Иными словами, Токаев не разрушает «наследственный контур» Назарбаева не из уважения и не из слабости, а потому что понимает, что в эпоху тектонополии ломать мосты быстрее, чем строить новые, — это огромная стратегическая ошибка. Поэтому Назарбаев — это естественный тормоз распада старого порядка, а Токаев — ускоритель выхода в новый. И вместе они минимизируют цену перехода для Казахстана в эпоху Тектонополии. Это редкий случай, когда личный политический эгоизм бывшего лидера и национальный интерес государства оказались направлены в одну сторону.
Валихан Тулешев, F
