Часть вторая. Чужие долги
Бывший премьер Акежан Кажегельдин о приватизации, зарубежных счетах, закрытом списке возвращенных активов и о том, почему вместе с предприятием государство иногда может получить обязательства прежних владельцев
Во второй части большого разговора с Elmedia бывший премьер-министр Казахстана Акежан Кажегельдин переходит от энергетики к теме, которая сегодня для государства, бизнеса и общества, пожалуй, еще чувствительнее.
Что произошло с предприятиями, приватизированными в 1990‑е? Кто и на каких условиях получил крупные активы? Куда уходили деньги от их работы? И что на самом деле означает нынешний «возврат активов» – возвращение государству собственности или попытку спустя десятилетия пересобрать систему, сложившуюся после приватизации?
Но есть и еще один вопрос, который способен изменить сам смысл этой кампании: что именно получает государство вместе с возвращенным активом?
Предприятие, акции, земля, недвижимость – это только одна сторона истории. За крупной собственностью почти всегда стоят кредиты, гарантии, обязательства перед банками, инвесторами и поставщиками. Поэтому вернуть завод государству еще не обязательно означает вернуть его прежнюю стоимость. Иногда вместе с заводом можно получить и чужой долг.
А где деньги в долларах?
Закон о возврате государству незаконно приобретенных активов действует уже несколько лет. По официальным данным Генеральной прокуратуры, только по итогам 2025 года были приняты меры по возврату активов более чем на 1,3 трлн тенге. Фактически государству, как сообщала Генпрокуратура, возвращено 1,076 трлн тенге: 968,5 млрд деньгами и еще 107,7 млрд имуществом. Кроме того, владельцы в рамках согласительных процедур взяли на себя обязательства реализовать инвестиционные и социальные проекты на 5,2 трлн тенге.
Цифры выглядят внушительно. Но именно к ним у Кажегельдина возникает первый вопрос. Он обращает внимание на то, что капиталы, по его версии, выводились из Казахстана преимущественно в иностранной валюте, тогда как государство сегодня отчитывается о возвращенных суммах в тенге.
«Их вывезли в долларах, а возвращают в тенге», – так можно свести его претензию к нынешней системе. Но дело не только в валюте. Бывший премьер считает недостаточной и прозрачность самого процесса. Общество, по его мнению, должно понимать, кто именно возвращает активы, что именно возвращено и на каких условиях. Если конкретные соглашения остаются закрытыми, возникает естественный вопрос: что стоит за официальной статистикой?
У государства на это есть свой ответ. В ежегодном отчете Генпрокуратуры говорится, что система возврата активов строится на принципах законности, добровольного возврата, гласности и прозрачности. При этом соглашения учитывают интересы бизнеса, кредиторов, инвесторов и действующую деятельность предприятий.
Получается любопытная ситуация: спор идет уже не столько о самом принципе возврата активов, сколько о том, сколько именно государство и общество должны знать о том, как этот процесс происходит.
Казахстанские активы приходится искать за границей
Есть еще одна проблема: значительная часть крупных состояний и собственности, о которых идет речь, давно перестала быть исключительно казахстанской историей. Кажегельдин считает, что Казахстану необходимо активнее работать с зарубежными юрисдикциями. Он обращает внимание на Великобританию, США и страны Евросоюза, где существуют механизмы проверки происхождения капитала, ареста активов и проведения финансовых расследований.
По его версии, у Казахстана есть возможность использовать эти механизмы гораздо активнее. В интервью бывший премьер говорит, что располагает фамилиями людей, которые, как он считает, должны представлять интерес для международных расследований. Здесь важно разделять утверждения политика и установленные факты: сами по себе заявления Кажегельдина не являются доказательством противоправности действий конкретных людей.
Но есть другая сторона вопроса. Зарубежный суд или правоохранительный орган действительно может арестовать активы в рамках собственного расследования. Однако арест еще не означает автоматического возвращения денег Казахстану. Для этого государству необходимо заявить свои права и участвовать в юридических процедурах соответствующей юрисдикции.
Именно здесь Кажегельдин видит одну из слабостей нынешней системы. По его словам, после январских событий казахстанские правоохранительные органы ездили в США и Великобританию, знают соответствующие правовые механизмы и имеют необходимые каналы взаимодействия. Но, утверждает бывший премьер, используются они далеко не в полной мере. В качестве примера он приводит многолетний спор вокруг Мухтара Аблязова и «БТА Банка», где Казахстан добивается признания своих требований в иностранных судах. Логика здесь довольно простая: если деньги находятся в другой стране, одного желания вернуть их недостаточно. Нужно еще суметь доказать свое право на них там, где они находятся.
Самое интересное начинается с ERG
Именно на этом месте разговор о возврате активов выходит за пределы обычного спора о собственности. В качестве примера Кажегельдин обращается к Eurasian Resources Group – одной из крупнейших промышленных компаний Казахстана. Государство сегодня владеет 40% акций ERG через «Самрук-Казына». Сама компания сообщает примерно о 67 тысячах прямых сотрудников по всему миру, а ее головной офис расположен в Люксембурге.
В мае 2026 года ERG сообщила об изменении структуры акционеров: компания Шахмурата Муталипа приобрела 39,3% акций у Патоха Шодиева и наследников Александра Машкевича. Доля государства сохранилась на уровне 40%.
Но Кажегельдин предлагает посмотреть на эти 40 процентов совершенно с другой стороны. По его утверждению, у ERG есть обязательства примерно на $7 млрд перед двумя российскими банками. Причем, по его версии, речь идет о долгах, связанных с государственными гарантиями Казахстана и решениями прежнего руководства страны. Эти цифры и конкретные условия гарантий требуют отдельной документальной проверки. Но сам вопрос, который он поднимает, намного шире конкретной суммы.
Что происходит с обязательствами крупной корпорации, когда государство становится ее значительным акционером?
Иными словами, достаточно ли знать стоимость принадлежащих государству 40 процентов акций? Или необходимо видеть всю финансовую конструкцию компании – ее кредиты, гарантии, долги и обязательства перед кредиторами?
Актив – это еще не вся компания
В случае с ERG этот вопрос особенно важен еще и потому, что перед нами не просто набор предприятий. Компания объединяет добычу, переработку, энергетику и логистику. Она работает на казахстанской сырьевой базе и обеспечивает занятость десятков тысяч людей.
При этом сама ERG указывает, что за годы работы в Казахстане вложила более $14,6 млрд в развитие существующих и создание новых производств. Социальные инвестиции, по данным компании, превысили $1,1 млрд. Поэтому свести историю к формуле «пришли, забрали и ничего не сделали» невозможно. Это огромная промышленная система, и любые решения вокруг нее затрагивают не только отношения государства с акционерами. Они касаются работников, банков, поставщиков, инвесторов, регионов присутствия и целых отраслей.
И здесь возникает неудобный для государства вопрос. Если оно хочет контролировать стратегический актив, ему недостаточно знать размер своей доли. Нужно понимать, что находится по другую сторону баланса. Какие у компании кредиты? Кто выдал деньги? Какие существуют гарантии? Кто получает дивиденды? Куда уходят трансграничные платежи? Какие обязательства возникли при прежних собственниках? Потому что стоимость акций и стоимость бизнеса не всегда одно и то же.
Почему общество должно платить за старые решения?
Кажегельдин поднимает и еще одну тему: сколько денег прежние владельцы получили в результате сделок и дивидендных выплат. В интервью он говорит о суммах более миллиарда долларов, которые, по его версии, получили отдельные акционеры или связанные с ними структуры. Бывший премьер предлагает проверять платежные документы, налоговую отчетность и историю сделок.
И здесь снова необходима оговорка: это позиция самого Кажегельдина, а не установленный судом факт. Но вопрос, который из нее следует, вполне конкретен. Если государство владеет 40% крупной компании, насколько полно оно видит движение денег внутри этой компании и связанных с ней структур? История ERG в таком случае превращается в более общий разговор о приватизации. В 1990‑е годы государство пыталось создать частного собственника, который должен был вложить деньги в предприятия, модернизировать их и вывести экономику из кризиса после распада советской промышленной системы.
Прошло около трех десятилетий. И теперь государству приходится разбираться уже с другим набором вопросов: кому достались активы, сколько было инвестировано, какие обязательства возникли за это время и кто должен отвечать за последствия прежних решений. Это уже не вопрос о том, кому дать предприятие. Это вопрос о том, как государству управлять активом, в котором оно само стало крупным собственником.
Почему список возвращенных активов остается закрытым
Ведущий Elmedia задает Кажегельдину и еще один неудобный вопрос: почему государство не публикует полный список тех, кто добровольно возвращает активы?
Официальная логика известна. Раскрытие такой информации, как объясняют власти, может создать проблемы для бизнеса, банков и инвесторов, а в некоторых случаях – поставить под угрозу рабочие места.
Кажегельдин с этим не соглашается. По его мнению, общество имеет право знать, кто возвращает имущество государству и на каких условиях. Он допускает, что часть информации может стать публичной позже, например, в ходе иностранных расследований и судебных процессов. При этом государство уже получило не только деньги. Согласно официальным данным, среди возвращенных активов есть коммерческая и жилая недвижимость, земельные участки, акции и доли предприятий, автомобили, драгоценности и другое имущество.
270 активов общей стоимостью 107,7 млрд тенге были переданы в компанию по управлению возвращенными активами.
Что делать с тем, что уже вернули?
Продать? Оставить под государственным контролем? Передать частному инвестору? Использовать для создания новых производств?
Пока официальная логика выглядит следующим образом: возвращенные активы должны работать на экономику и социальные проекты. Кроме непосредственно возвращенного имущества, владельцы также взяли на себя обязательства по инвестиционным и социальным проектам на 5,2 трлн тенге. Но для Кажегельдина важна не только сумма. Для него главный вопрос – сколько Казахстан потерял за предыдущие десятилетия и сколько из этого теперь действительно можно вернуть?
«Хвост дракона»
Кажегельдин описывает нынешний процесс как попытку постепенно демонтировать систему, которая складывалась вокруг прежней элиты. В разговоре появляется его образ «хвоста дракона», который невозможно отсечь одним движением. Метафора, конечно, звучит эффектнее бухгалтерского баланса. Но сама проблема вполне прозаическая. За крупными активами находятся не только их владельцы.
Там предприятия, банки, иностранные партнеры, работники, кредиторы, инвестиционные обязательства и целые отрасли экономики. Поэтому простая схема «забрать обратно» здесь может не сработать. Если государство получает предприятие вместе с долгами, ему приходится отвечать уже не только на вопрос о происхождении собственности. Нужно разбираться с кредиторами и обязательствами, которые возникли за годы существования компании.
Именно поэтому в истории с возвратом активов важно разделять несколько вещей: сам актив, его происхождение, его нынешнюю стоимость, долги, обязательства перед кредиторами и ответственность прежних владельцев. Это не одно и то же. Вернуть государству завод еще не означает вернуть ему стоимость, которую этот завод когда-то представлял. Иногда вместе с заводом можно вернуть и очень большой счет.
А что осталось от приватизации 1990‑х?
В разговоре с Кажегельдиным неизбежно возникает вопрос о его собственной роли в приватизации. Именно его правительство в 1990‑е годы проводило масштабные экономические реформы. Бывшему премьеру напоминают об этом периоде, и он объясняет: задача тогда состояла в том, чтобы попытаться спасти экономику после распада советской промышленной системы. По его словам, первоначальная модель предполагала совсем другой результат. Правительство планировало через пенсионные фонды передать гражданам до 50% акций национальных компаний, в том числе энергетических. То есть предполагалось создать систему, в которой население становилось бы косвенным совладельцем национального богатства.
Эта схема не была реализована. Как утверждает Кажегельдин, после ухода его правительства первоначальная конструкция собственности изменилась, а крупные активы постепенно оказались в руках узкого круга собственников. Именно здесь он видит корень нынешней проблемы.
В 1990‑е государство пыталось создать собственника, который должен был вкладывать деньги в производство. Через три десятилетия государству приходится задавать уже другие вопросы: куда делись инвестиции? Почему износ основных фондов оказался таким высоким? Кто отвечает за долги? И почему возвращать активы приходится теперь самому государству?
Государство возвращает собственность. Но что именно оно возвращает?
Пожалуй, главный вывод из разговора Кажегельдина с Elmedia лежит за пределами конкретных фамилий и сумм. Возврат активов – это только первая часть задачи. Если государство забирает предприятие, но не возвращает вместе с ним инвестиции, технологии, рабочие места и эффективное управление, экономический смысл операции остается неполным.
Если же вместе с предприятием оно получает кредиты и обязательства, возникает уже совсем другой риск. Общество может оказаться в ситуации, когда за один и тот же актив приходится платить дважды: сначала в момент его создания и приватизации, а спустя десятилетия в момент возвращения и финансового оздоровления. Именно поэтому вопрос о возврате активов нельзя сводить к красивой статистике – сколько триллионов тенге вернулось в государственную собственность. Гораздо важнее понять, что именно вернулось вместе с этими триллионами.
Деньги?
Предприятия?
Земля?
Акции?
Долги?
Обязательства?
Или все это сразу?
Потому что окончательная цена приватизации может оказаться известна только тогда, когда государство разберется не только с тем, кому когда-то досталась собственность, но и с тем, какие обязательства вместе с ней переходят в будущее.
Тимур Иса, «D»
(Продолжение в следующем номере)
